Генрих, со знаками отличия унтерштурмфюрера,
– Не трудитесь, – прервал мучения немецкого офицера Петр. – Я понял, чего вы хотите.
– О, вы знаете немецкий? – Генрих посмотрел на русского с удивлением, словно на говорящую обезьяну. – Это хорошо. Тогда за работу.
Погибло не так много народу, как ожидал капитан. Всего трое. Остальные попали в плен. Но мучительно больно было хоронить тех, с кем ты вчера еще разговаривал и сидел за одним столом. Тех, кто погиб, когда война уже давно закончилась. Петр скрипел зубами и с трудом удерживался от того, чтобы не швырнуть лопату в лицо ближайшему конвоиру.
А вот один солдат не выдержал. С яростным ревом он бросился на одного из немцев. Тот ловко увернулся от лопаты, с непостижимой быстротой ударил бунтовщика прикладом. Затем хлопнул выстрел, и у похоронной команды прибавилось работы.
Когда засыпали тела землей, Петр поклялся себе, что после того, как всё закончится, он вернется сюда и похоронит товарищей так, как полагается.
Пленным вновь связали руки и повели к лежащей в паре километров на север дороге. Когда они вышли к серой широкой ленте, раздался рев мотора, и из-за пригорка вынырнул трехосный американский «студебеккер».
Шурша колесами по асфальту, он развернулся, и пленных начали загонять в открытый кузов. Когда загрузили всех, туда же забрались несколько немцев.
Машина тронулась. Кузов немилосердно болтало, и пленников, лишенных возможности держаться, бросало друг на друга, но на лицах немцев не отразилось ни тени беспокойства или улыбки.
Проехали Инне, и дорога свернула на север. Затем справа показался Дунай, и некоторое время грузовик ехал вдоль одной из самых длинных рек Европы.
При самом подъезде к Линцу навстречу попалась колонна из нескольких танков, на которых поверх американских опознавательных знаков были грубо намалеваны черные свастики. Проводив направляющиеся на восток «шерманы» удивленным взглядом, Петр вынужден был признать, что положение весьма серьезно. Похоже, что американская оккупационная администрация потеряла контроль над значительной территорией.