Тут же, неприятное, грязное сомненье закралось к нему: "Мало ли что на уме у этих цыганок? Может, обворовать меня хочет? Может, одна из тех девиц, которые ищут себе друга, чтобы вытрясти из него деньгу?" - эта мысль тут, рядом с нею, показалось ему настолько грязной, что он Саша тут же передернулся от отвращения к самому себе - да как он только мог подумать такое!

Они, тем временем, прошли полукилометровую стену дома, завернули за угол и шли теперь со стороны подъездов, в тени.

Вэлра, высказавши свое признанье, шла теперь молча. Саша же и не знал, что сказать. Слишком все это было необычайно - да и что ей можно сказать в ответ? Что он ее любит?

Он не знал, не знал... Чувство к Ани например - это чувство, из-за своей неразделенности приносило боль, но он вновь и вновь вспоминал ее облик, вновь и вновь вздыхал, тоскуя. А здесь же не было ни тоски, ни какой-то тяги, просто, весь мир как-то неузнаваемо преобразился - что-то было сказочное, неземное, но Саша не мог сказать, что он ее тоже любит. Он спросил:

- И давно, Вэлра, ты меня заметила?

- Только сегодня. Не то, чтобы это было полной неожиданностью для меня я очень давно ждала этот день, я чувствовала, что встречу тебя, и я ждала. Когда ты появился, я сразу и подошла к тебе.

И она вновь взглянула на него своими темными безднами - взглянула в ожидании, будто знала уже, что он должен был ей ответить.

"Люблю ли я ночь? Люблю ли я непостижимое, в своей необъятности таинство? Люблю ли я это, так на сон похожее состояние?... Пожалуй что да... Но Аня ведь я ее Люблю; ведь - это ее я ждал, ведь ее так страстно люблю вот уже больше года! Как же так, могу я предать свою любовь так вот просто, услышав только признание цыганки, которой никогда раньше и не видел".

А Вэлра почувствовала его мысли, и тогда тьма в очах ее задвигалась, закипела; голос ее прозвучал, так, будто бы в ночи, пророкотал дальний гром: