Ей было не больше двадцати лет, а может, и меньше. Красивая мордашка под искусным макияжем, обрамленная каштановыми с рыжеватым оттенком волосами. Сильно надушенная. В прозрачных чулках, подчеркивавших безупречную форму ног, с лакированными ногтями и наручными часами.

Я взял стул и сел. Откровенно говоря, все это застигло меня несколько врасплох.

Голая девушка вздохнула, состроила капризную гримаску, ее голова скатилась с подушки, а рука принялась шарить сбоку по постели. Почти одновременно она открыла глаза и тут же опять закрыла от яркого света. Я встал, потушил люстру, зажег менее мощный стенной светильник и опять сел, ничего не говоря. Девушка села, сжала руками голову, взъерошила волосы. Потом зевнула, раскрыла глаза до их нормального размера и поглядела на меня. Она выглядела смущенной и растерянной как раз настолько, как если бы, одетая с головы до пят, вдруг подошла к табачному киоску и попросила продать ей почтовую марку.

– Извините меня, – сказала она, – мне кажется, что... что я заснула...

Ее голос был ласковым, теплым, провоцирующим. Заученным. Чертовски заученным. Ее живот был плоским, груди маленькими, крепкими, хорошей формы, лицо приятным, я заметил это еще раз, но мне приходилось иметь дело с совками для уборки пыли, интеллект которых был повыше, чем у нее.

– Я заснула, – повторила она.

– Да, – сказал я доброжелательно. – И перепутали номера.

– О! Месье... не... (она вытаращила глаза) вы – не... о!

Запоздалая стыдливость вернулась к ней, она натянула на себя простыню и глядела на меня почти с испугом:

– Кто... кто же вы такой?

– Мое имя вам ничего не скажет.

– Вы работаете... в кино?

– Не совсем, – усмехнулся я, уже понимая что к чему, – в этом отеле, возможно, я единственный человек, который не занимается кинематографом. Ну что, не повезло? (Я встал.) Придется досыпать в другом месте, малышка.

– Да, правда! Какая же я дура! – воскликнула она, не подозревая, как близка к истине.