Седина, и раньше густая в темных волосах, теперь стала сплошной и желто-золотистой, щеки запали, на руках вздулись синие жилы, гладкую кожу взбугрили узлы. Только нос, внушительный, как труба, - "на троих создавался, одному достался", - остался прежним, даже казался крупней на сжавшемся лице. Я описываю так подробно внешний вид Гамова, потому что мне выпало грустное счастье одним из последних видеть его и он уже мало походил на свой канонизированный портрет.

- Смотрите! - прошептал он, будто боясь громким звуком что-то спугнуть. - Смотрите, ведь как красиво!

Он показал на море, и я повернулся к морю. Солнце шло слева, от сущи на воду, весеннее, низкое, и близился вечер, а волны, накатываясь, как бы вырастали у береговой кромки, и летящая над ними пена еще прибавляла высоты. И я увидел воистину удивительную картину. Балтика, всегда зеленовато-стальная, летом больше зеленая, зимой больше стальная. Она и сейчас была такой, когда взгляд охватывал большое пространство, но волны, вздымавшиеся передо мной, светились полупрозрачно-красным, как крымские сердолики. Эта сумрачная краснота шла изнутри, прорывалась сквозь поверхностную зеленоватость глубинным жаром. А пена, летевшая над гребнем, чуть впереди него, была не белой, а розовой, волны, косо мчавшиеся на песок, шли от солнца, разбивались не всей стеной, но от южного своего конца к северному, и пена той части волны, что взметывалась на берег, вдруг прощально ярко вспыхивала. И по всему гребню, по всей его розовой пене бежал от одного конца к другому огонь и погасал в отдалении, а на берег надвигалась новая волна с розовым воротником, и по ней опять бежал от одного края волны к другому густой огонек.

- Из такой розовой пены родилась Афродита, - сказал я.

- Вот такую же розовую пену мы наблюдали на Кремоне, тихо отозвался он. - Там погиб астробиолог Петр Кренстон. И, спасая его, отдали жизнь еще двое. Вы слыхали об этом?

- Кто же не знает о вашей высадке на Кремоне!