Она зажмурилась и улыбнулась.

Заходят звезды, гаснут окна, фонари, Оделись улицы в туман и сырость. Осенний день, что так недолог, — посмотри…

Лицо ее просветлело.

— Нет, это не моя осень, Брим, — произнесла она. — Во всяком случае, не тогда, когда я вспоминаю тебя. Наверное, «Ода Осени» Ансхельма будет сейчас уместнее.

Пора туманов, листьев золотых. Дыханье неба как объятья горячо. Я замираю от блаженства в них, И гроздь созревшая ложится на плечо…

Марго медленно покачала головой.

Пусть вечно реет надо мной Твой дух в моем пути суровом. Что мне весь мир с его враждой Перед твоим единым словом!

Брим нахмурился. Кто написал эти, последние строки? Бартон?.. Боурон?.. Ах да: Байрон! Ну да, точно он. Джордж Байрон, малоизвестный поэт из давным-давно забытой звездной системы. Только его стихи и пережили его самого и всю их цивилизацию. Он скорбно вздохнул. Все проходит; остается одно искусство — так любила повторять Марго. Мечтательно улыбаясь, он вспоминал старомодную любовь к стихам, к почти забытому искусству, что сблизила их тогда, в прокуренной кают-компании старого доброго «Свирепого». Казалось, с тех пор миновали миллионы лет. Немногим из экипажа «Свирепого» посчастливилось пережить бой у планеты Ликсор в девяносто девятой провинции.

— О Вилф, как я скучаю по тебе сегодня, — продолжала Марго. — Не так, правда, как сразу после разлуки — вот тогда это было действительно невыносимо. — Внезапный порыв ветра поднял в воздух ворох листьев, и она машинально поправила рукой сбившуюся прядь. — Но даже теперь, полгода спустя, самое теплое воспоминание в моем сердце — это ты. И никакие местные политиканы ничего не узнают о нас; это мой тайник, убежище, где я могу спрятаться в любую минуту.