- Я Друг, Эльжбета, самый близкий твой друг сейчас, хотя ты даже не знаешь, кто я и откуда я взялся. А ведь ты сегодня спасла мне жизнь, правда, совсем в другом времени - ты этого помнить не можешь. Но стихи Мицкевича ты, конечно, помнишь и любишь, - это твою книжку, наверно, так безбожно искромсал Жига. Я напомню тебе только две строчки. Начало сонета, помнишь? "На жизненном пути различные судьбой - так в море две ладьи - мы встретились с тобой". Перечти и-х, если они сохранились. А книжка со мной и письма по-прежнему спрятаны в ней, как это сегодня - правда, еще сегодня - сделал Жига. Он подарил мне медаль, - я уже говорил тебе об этом. А я хочу отдать ему томик Мицкевича.

Она открыла глаза и, нисколько не удивляясь тому, что видит перед собой незнакомого человека, сказала печально и тихо:

- Убили Жигу. А писем не нашли. Он хотел отвезти их в наше посольство в Вашингтоне. Только наше ли оно? - прибавила она неуверенно.

- Наше, Эльжбета! Наше! Моей и твоей родины. Ты сама теперь отвезешь их. И я поеду с тобой. А потом ты вернешься домой в Варшаву, - продолжал я все еще в лихорадочном бреду. - Разве есть что на земле красивей Варшавы?

- Не помню. Девчонкой была. Совсем, совсем маленькой, - проговорила она, опустив длинные свои ресницы. - А что осталось от Варшавы? Камни...

- Ее восстановили, Эльжбета. Тебя обманывали, как обманывают вас всех в эмиграции. А Старе Място совсем прежнее...

Я хотел было рассказать ей, как восстановили этот уголок старой Варшавы, но в это мгновение наша машина на полном ходу въехала в темноту, где уже не было ни меня, ни города, ни Эльжбеты.

ДО

Я вышел из затемнения в другом кадре - не в машине, а все на том же перекрестке с Лещицким. Дождь, атаковавший город коротким массированным налетом, уходил на восток, оставляя позади темное, в звездах небо и такую же темную, в отраженных огоньках мостовую.

Было без пяти десять.