— Что за ерунда? — удивился Гарри. — Чего ему меня стесняться? Он же знает, как я к нему отношусь!

— Ну, Гарри, для него ты — герой, идеал, ученик и друг его отца. Да и вообще, молодые люди в таких вопросах ужасно стеснительны, да ты хоть себя вспомни, — хихикнула Джинни.

— Ну, меня-то, положим, не спрашивали, — усмехнулся Гарри, — кое-кто меня на дне рождения затащил к себе в комнату, поцеловал и заявил, что, дескать, теперь ты мой!.. Ай, больно! Ты что? Я же пошутил!

— И я пошутила, — невозмутимо пожала плечами Джинни.

— Тогда пошутила?

— Да нет, тогда я как раз была предельно серьёзна, — вздохнула Джинни, — и не то чтобы я за эти годы пожалела о своём выборе, но двадцать лет назад мне казалось, что наша семейная жизнь всё-таки будет какой-то другой.

— Наверное, все так думают…, — ответил Гарри, — лично я вообще не представлял себе, что это такое — семья. Тебе было хорошо, ты была младшей в дружном доме, у тебя были родители, старшие братья, тебя баловали, любили, ты видела, как относятся друг к другу Молли и Артур. А я, сколько себя помню, жил у Дурслей, у них тоже, конечно, была семья, но за все эти годы у меня не осталось о ней ни одного тёплого воспоминания. И знаешь, Джинни, что самое интересное? Сейчас я понимаю, что дядя Вернон и тётя Петуния на самом деле любили друг друга, по-своему, конечно, но любили, а уж Дадлика своего просто обожали! Это я у них был вечной занозой…

— Гарри, а ты не знаешь, что с ними стало? — спросила Джинни.

— Ну, как они живут сейчас, не знаю, а вот несколько лет назад я наводил о них справки. В общем, ничего особенного. У Дадли, правда, жизнь не задалась. Он, как я понял, стал профессиональным боксёром, раз-другой попался на допинге, его дисквалифицировали, потом он пить начал, денег в семье было немного потому, что дядя Вернон уже не работал. Сначала Дадли приторговывал запрещёнными стимуляторами, потом дошло дело до наркотиков, попался, естественно, но старики каким-то образом сумели спасти его от тюрьмы. Что было дальше, не знаю. Знаю только, что все трое живы.