Она имела в виду сорок семь фунтов

— Приляг, отдохни немного от своего мешка, — сказала Хейзл. — Подумеешь! Ну станешь ты на некоторое время неравным мне, так что?!

Джордж взвесил мешок в руках.

— Он мне не мешает, — сказал он. — Я его больше не замечаю. Это просто часть меня.

— Ты в последнее время так устаешь, просто ужас, — сказала Хейзл. — Может, все-таки сделать маленькую дырочку в мешке и отсыпать немного этих свинцовых шариков?

— Два года тюрьмы и две тысячи долларов штрафа за каждую дробинку, извлеченную из мешка, — сказал Джордж. — По мне, так цена уж очень высока.

— Ты бы мог отсыпать немного, когда приходишь домой с работы, — сказала Хейзл. — Я в том смысле, что здесь-то тебе не с кем соревноваться. Здесь ты просто отдыхаешь.

— Если я попытаюсь облегчить себе жизнь, — сказал Джордж, — другие сделают то же самое, и скоро вернётся то тёмное время, когда каждый стремился превзойти каждого. Тебе бы это понравилось?

— Это было бы ужасно, — сказала Хейзл.

— Вот видишь, — сказал Джордж. — Сначала пытаются обмануть закон, а что потом происходит с обществом?

Если бы Хейзл не сумела ответить на этот вопрос, Джордж бы не смог ей помочь. В его голове взревела сирена.

— Думаю, что оно бы развалилось, — сказала Хейзл.

— Что бы развалилось? — тупо спросил Джордж.

— Общество, — неуверенно произнесла Хейзл. — Разве ты не так сказал?

— Кто знает?

Программа телевидения внезапно прервалась экстренным выпуском новостей. Сначала нельзя было ничего понять, так как диктор, подобно всем дикторам, страдал серьёзным нарушением речи.

Примерно с полминуты в состоянии сильного возбуждения он пытался произнести «Дамы и господа!».

Наконец он сдался и протянул текст одной из балерин.

— Ничего, — сказала Хейзл, имея в виду диктора. — Он старался. Это уже много. Он старается изо всех данных ему Богом сил. Надо бы прибавить ему жалованье за такое упорство.