Но они не слышат. Они берут маму в кольцо.

— А вот и госпожа Приданникова, собственной персоной!

— Вы ошиблись, господа, — говорит мама спокойным голосом, но Миркин чувствует, как ей сейчас больно. Просто она не хочет, чтобы эти люди знали об ее боли.

— Нет, мадамочка, мы не ошиблись. — К маме подходит дядька без гасильника, в руках его какой-то приборчик, похожий на артиллерийский тестер-наводчик, который Миркину показывал папа. — Сканер совершенно определенно говорит, что это вы. Его не проведешь… А где щенок?

— Я тут одна.

— Неправда! — Дядька размахивается и бьет маму по лицу.

Мама надает на землю.

— Сколо плилетит мой папа и убьет вас! — кричит Миркин, но его не слышат.

— Сканер с корабля показывал, что здесь было два человека, и не говорите мне, что с вами тут находился любовник.

— У меня нет любовника, — говорит мама, поднимаясь, — я офицерская жена.

— Вы теперь офицерская вдова, сударыня. Останки господина Приданникова, те, что не сгорели, вплавлены в развалины укрепленной огневой точки.

— Все равно, — мама выпрямляется, и теперь становится видно, как ей больно. Ее надо не расспрашивать, а немедленно везти в лазарет, к врачу.

Хотя это ведь называется иначе. Враги не расспрашивают — враги допрашивают. Так говорит папа.

— Все равно я одна.

— Она наверняка спрятала его в бокс-обезьянник, — говорит второй дядька. — Наш сканер его не распознаёт.

— Мадамочка, вы знаете, что такое пытки? Я вот сейчас возьму гасильник и поджарю вашу левую ручку. И станет она, такая красивая, обугленной культей.

— Бесполезно, — говорит мама. — Я вырублюсь от болевого шока, и вы ничего не узнаете.

Подходит третий дядька:

— Срочное сообщение от первого. Немедленная эвакуация, нас уже ждут. В системе Сверкающей только что нарисовался росский корабль, большой крейсер. А с ним транспорт с «росомахами».