Я полежал на спине с отрешённым видом, настраиваясь на неизбежное. Вроде понятно, что Генрих Карлович добро делает, но страшно до жути.

Таким же образом лекарь вправил и другую руку. Щелчок, электрический импульс в плече, приведший сердце в состояние ступора, и блаженный покой.

Я мысленно крестился, боль отступила. Попробовал пошевелить пальцами и понял, что руки ни капельки не слушаются.

- Недельки три-четыре покоя, и с вами будет всё в порядке, - сказал довольный лекарь. - Организм молодой, сдюжит.

Интересно, дадут ли мне эти недели покоя или вновь потащат на допрос, как только Фалалеев порешает все вопросы с начальником?

Пока предавался размышлениям, пришли конвоиры.

- Куда его девать? В старую камеру-одиночку али как?

- Бросьте к его дружку, фон Брауну. Пущай вместе сидят.

- А смотрение ему какое?

Очевидно, речь шла о режиме содержания.

- На первое время обыкновенное пущай будет, - бросил чиновник. - Но если правила нарушит, сразу на цепь сажайте.

В сказанном было столько ненависти, что её бы хватило на целый город.

Меня снова провели по подвалу, подвели к камере, из проёма выглянуло сонное лицо солдата, пропахшего селёдкой и чем-то похожим на краску.

- Петров, принимай нового 'хозяина', - весело сообщил конвойный.

Как я узнал позже, солдаты, прикреплённые к каждой из камер, 'хозяином' называли заключённого, который в ней содержался.

- Тоже немец? - вздохнул Петров.

- Ага, барон курляндский фон Гофен, - подтвердил конвойный.

- Опять по-человечески не поговорить, - сокрушённо произнёс Петров. - Немчик, что у меня сидит только 'вас' да 'нихт ферштейн' лопочет.

- Нет, этот вроде как русский разумеет.

- Да ну, - обрадовался Петров. - Давай-ка его скорее сюда. Он ведь после дыбы, пусть отлежится. А Карлу моего на розыск поведёте?