Наводчик, придавленный телом командира, даже не успел осознать, что уже умер, бронедверцы не смогли удержать ярость детонирующих снарядов. Сорванная взрывом башня, величаво помахивая стволом, отправилась на встречу с ближайшей товаркой-«Брэдли». Такое столкновение может выдержать не всякий агрегат, и боевая машина пехоты к таким не относилась. Выброшенному волной из люка танковому механику только и оставалось, что наблюдать выпученными глазами кубарем катящуюся на него помятую металлическую «дуру», бывшую когда-то грациозным оружием пехоты. Успокоилась бедная «бээмпэшка» только на размятом в лепешку джипе. На том, что полегче. И тут же облегченно зачадила из всех рукотворных щелей. Вопрос о том, остался ли в обеих раздавленных машинах хоть кто-то живой, относился к разряду риторических.

Такой десятисекундный карамболь капитан наблюдать уже не мог — вторая полудюймовая пуля, пробив его голову (попутно и тело одного из сержантов), застряла в полевой рации.

Если сказать, что у партизан лица выражали дикое удивление, значит не сказать ничего. Соловей привстал, медленно переглянулся с мелко трясущимся гранатометчиком, и только сейчас заметил схоронившегося рядом с его позицией Колодяжного. Доктор, не отрываясь, смотрел на горящую технику и из глаз его медленно катились слезы. Соловей внезапно понял — по воле доктора, одним махом, умерло одиннадцать человек. Ну, ничего себе, счастливый билет! Непроизвольно командир отодвинулся от Колодяжного.

Даже тандемная граната пробивает броню танка (особенно на башне) лишь в малом количестве случаев — но она будто чувствовала, в какую трещинку должен прийтись двойной шнур кумуляции. Будто слепо доверяла доктору, могла — и попала. Все остальное из того, что произошло — как мгновенная интрига, свитая умелой рукой средневекового канцлера, где всякое звено в пользу общему замыслу.