Оставшись рано без родителей, единственная наследница рода, она росла под опекой верного оруженосца отца и старых служанок, живших здесь же в крепости, которую все упрямо называли замком.

Род ее, судя по размахам построек и оставшимся роскошным предметам обихода, некогда знавал лучшие времена.

Жизнь в этом замкнутом мирке тянулась однообразно, без волнений и потрясений. Если бы не смена времен года, всем бы казалось, что они живут один и тот же день.

Так продолжалось до тех пор, пока однажды в замке не появился монах.

* * *

Я повернулся и посмотрел на монаха, сидящего за столом.

— Уверяю вас, это был не я. К этой истории я не имею совершенно никакого отношения. Я расскажу о себе чуть позже, а сейчас я оставляю слово нашей госпоже. Она не великая охотница рассказывать, и, признаюсь честно, я сам ни разу не слышал ее историю.

Он умолк и, уже никем не прерываемое, зазвучало продолжение истории.

* * *

Монах не торопился уходить и как-то незаметно влился в их маленький мирок. Он старательно помогал в ведении хозяйства, добровольно приняв на себя часть обязанностей, с готовностью откликался на любую просьбу о помощи, однако молодую хозяйку не оставляло впечатление, что монах приглядывается к ней, пытаясь выведать нечто сокровенное, узнать какую-то тайну. Тайн же она не знала, а жизнь в замкнутом мирке не оставляла места для секретов и потому бесконечно отгоняла прочь мысли обо всем этом, когда они посещали ее.

Однажды дождливым осенним вечером, когда лишь потрескивающий огонь камина способен разогнать тоску, к ней подошел монах, обычно посвящавший это время вечерней молитве. Присев рядом, он долго молчал, глядя на огонь в камине, а затем сказал: