Он умирал. И лишь глаза по-прежнему видели небо, уши улавливали гул волн и шорохи леса, и пальцы ощущали безразличное сопротивление песка. Без понятия и без убеждения, действительность ударялась о чурбан, выброшенный на берег, и уничтожалась в нем.

Или, может быть, это начался медленный процесс слияния человека с чуждой ему стихией. Уже сейчас то, что лежало на черном песке, казалось неотъемлемым элементом, извечно присущим этому полукругу берега, окаймленного красным лесом, корягой, столь же неподвижной, как и застывшая невдалеке скала, как пустая ракушка или ствол, выброшенный бесконечными волнами. Так, бесцветные и бесформенные, протекали минуты или часы.

У него больше не было сил даже приказать себе умереть. И, как глухая, но неотступная боль, не поддающийся обжалованию приговор случайности, обрушившей его на черный берег, еще бился где-то, как триумф тщеты. Он умирал напрасно. После Агатары, Су, Вердонды, Ксет-Итара... Вместе с ним все человечество умирало на песке Тепсоры, не успев стать здесь известным, не успев известить о своем появлении.

Вместе с ним агонизировал Великий совет, разлагалась Площадь Солнца, и жизнь медленно отступала от каждого мужчины и каждой женщины всех десяти миров. Влача за собой машины и статуи, великие города погружались в небытие, вновь и навсегда превращая в прах гордость людей, огромные библиотеки и музеи.

Здесь, на Тепсоре, его смерть становилась апокалипсисом, принимала размеры неотвратимого заката человечества.

"Только не через меня", - он дернулся, застонал в высочайшем усилии, в попытке гальванизировать инертные, безжизненные мышцы. И, словно чудом, вдруг сдвинулся со своего места на пляже и почувствовал, как какой-то дикий наплыв сил поднимает его с песчаной постели, как он бежит, спотыкаясь, по берегу океана, завоевывая пространства Тепсоры, недвижимые пространства, которые, казалось, были заказаны ему навсегда.