– Я спрошу у жены, – сказал я.

– Да-да, спросите, батенька, – снова потеплел Суворов. – Я заплачу.

Он порылся в кармане камзола и достал кожаный мешочек, туго набитый. Я подумал, что Суворов собирается отсыпать мне несколько золотых монет, но он встряхнул мешочек, размял его пальцами и высыпал на ладонь горстку бурого порошка. Он поднес ладонь к лицу и энергично втянул носом воздух. Порошок исчез с ладони. Суворов откинулся на спинку кресла, страдальчески зажмурился и оглушительно чихнул.

В кабинет вяло влетел двуглавый орел с запиской в одном из клювов. Он сел на подлокотник кресла, в котором был Генералиссимус, и протянул ему записку. Суворов прочитал ее и кинул на бюро.

– Нет, решительно никакого покою! – вскричал он, вскочил на ноги, снова нацепил парик и шпагу и выбежал прочь из кабинета. Орел обреченно полетел за ним.

Вскоре за дверью послышались детские голоса и шарканье ног по паркету. Голос Суворова сказал:

– Встаньте полукругом, девочек вперед. Тишина!

– Малахов, прекрати безобразничать! – сказал женский голос.

– Вы пришли сюда, чтобы прослушать урок мужества, – сказал Суворов. – Так-с… Это похвально. Славные Отечества сыны, коих ордена и регалии покоятся на стендах, боевые знамена наши, оружие храбрых полков – все перед вами. Не было равного русскому солдату в стойкости, не было равного в терпении, не было и не будет равного по духу.

– Малахов! – вскричал тот же женский голос.

– И ты, Малахов, станешь солдатом, – продолжал Суворов, – чтобы с оружием в руках беречь Россию от врагов. Сколько тебе лет?

– Тринадцать, – послышался голос, по-видимому, Малахова.

– Я в твои годы уже командовал полком. Гренадеры! Орлы! Все как на подбор орлы… Так вот. Однажды приходит ко мне в штаб полковник Сабуров и говорит: «Александр Васильевич, австрияки шалят!.» Да-с.

– Александр Васильевич, у них по программе сейчас другое, – сказал женский голос. – Вы нам, пожалуйста, что-нибудь о традициях.