Должно быть, рифмы, которым Сервадак угрожал не на шутку, послушались, наконец, его команды, потому что на бумаге вскоре появилась сначала красная, затем синяя строчка:
В словах, блестящих, словно страз, О милая, что нужды?
«Какого черта бормочет капитан? — спрашивал себя Бен-Зуф, тщетно пытаясь прикорнуть в своем углу. — Битый час он хорохорится — точь-в-точь селезень, который слетал в теплые края».
Гектор Сервадак метался по комнате в припадке неистового вдохновения:
Но как всех этих длинных фраз Ты, сердце, чуждо!
«Все ясно, — стихи сочиняет, — сказал себе Бен-Зуф, выглянув из своего угла. — Ну и шумное же это дело! Тут не соснешь».
И он что-то глухо проворчал.
— Что с тобой, Бен-Зуф? — окликнул его Сервадак.
— Со мною ничего, господин капитан. Дурной сон, верно, привиделся!
— Пошел к черту!
— С превеликим удовольствием, особенно если он не сочиняет стихов, — пробормотал Бен-Зуф.
— Вот скотина, сбил меня все-таки, — сказал Сервадак, — Бен-Зуф!
— Здесь, господин капитан, — ответил денщик, вскочив и отдавая честь.
— Смирно, Бен-Зуф! Замри! Вот она, попалась мне! Я нашел концовку рондо!
И, сопровождая плавным движением руки каждый стих, Сервадак вдохновенно, как истинный поэт, продекламировал:
Поверьте мне, — без лишних слов Клянусь и обещаю, Что вас люблю, любить готов И ради вас…
Но последние слова четверостишия так и не были произнесены: какая-то страшная сила швырнула Сервадака и Бен-Зуфа ничком наземь.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ,
к которой читатель волен добавить любое количество вопросительных и восклицательных знаковОтчего в эту самую минуту линия горизонта изменилась так внезапно и разительно, что даже в открытом море испытанный глаз моряка не нашел бы ту окружность, где должно было сливаться небо с водой?