Капитан Сервадак очнулся только через два часа после катастрофы. Не сразу вернулась к нему память; однако первые слова, которые он произнес (что нас с вами удивить не может), были последними словами из достославного рондо, замершими на устах капитана при столь необыкновенных обстоятельствах:

…Что вас люблю, любить готов И ради вас…

Вслед за чем, опамятовавшись окончательно, он проговорил:

— Позвольте, позвольте, что собственно здесь произошло?

Ответить себе на этот вопрос оказалось делом нелегким. Высвободив руку, он разгреб солому и высунул голову наружу.

Прежде всего капитан Сервадак огляделся по сторонам.

— Гурби развалился! — объявил он. — Должно быть, смерч пронесся!

Он ощупал себя: цел и невредим, ни единой царапины.

— Черт побери! А где денщик?

Он приподнялся и позвал:

— Бен-Зуф!

Тогда рядом с Сервадаком, пробив отверстие в соломенной кровле, вынырнула вторая голова.

— Здесь! — прокричал Бен-Зуф.

Можно было подумать, будто он только и ждал этого зова, чтобы ответить, как на перекличке.

— Ты что-нибудь понимаешь, Бен-Зуф? — спросил Сервадак.

— Понимаю, господин капитан, что тут, как видно, и будет наш последний перегон!

— Пустяки! Смерч, Бен-Зуф, самый простой смерч!

— Смерч так смерч, — философически ответил денщик. — Особых повреждений в костях нет, господин капитан?

— Нет, Бен-Зуф.

Через минуту оба были уже на ногах; расчистив место, где прежде стоял гурби, они нашли почти в полной сохранности свои вещи, приборы, утварь, и Сервадак спросил:

— А который собственно час?

— По крайней мере восемь, — ответил Бен-Зуф, посмотрев на солнце; оно уже довольно высоко стояло над горизонтом.

— Как, восемь часов!

— Никак не меньше, господин капитан!