«Да, да, — бормотал он, меж тем как денщик молча трусил на лошади бок о бок с ним, — прочувствованное рондо непременно произведет впечатление! В здешних краях рондо — редкость, и, надо надеяться, стихотворение оценят по достоинству».

И капитан-стихотворец начал так:

Когда мы любим, — ей-же-ей, — Все просто, без сомненья…

«Да, любишь просто, то есть честно, имея целью вступленье в брак, вот и я сам… Фу-ты, дьявол, куда девались рифмы! Нелегко рифмовать на „енье“. Вот угораздило меня построить рондо на „еньях“!»

— Послушай-ка, Бен-Зуф!

Бен-Зуфом звали денщика Сервадака.

— Слушаю, господин капитан! — откликнулся Бен-Зуф.

— Ты когда-нибудь сочинял стихи?

— Никак нет, господин капитан, только видел, как сочиняют.

— Кто же это был?

— Балаганный зазывала. Как-то вечером, на гулянье, он приглашал публику в балаган на Монмартре, где показывали ясновидящую.

— И ты помнишь его стишки?

— Как же, господин капитан:

Входите! Вас блаженство ждет, И вы уйдете в восхищенье:

Здесь тот, кто любит, узнает Той, кем любим, изображенье.

— Помилуй бог, ну и дрянь же твои стишки!

— Это потому так кажется, господин капитан, что я приплел их сейчас ни к селу ни к городу, а если сказать их к месту, то получается складно, ничуть не хуже, чем всякий другой стих!

— Погоди, — прервал его Сервадак, — помолчи-ка, Бен-Зуф! Наконец-то я поймал рифмы для третьей и четвертой строчек:

Когда мы любим, — ей-же-ей, — Все просто, без сомненья; Так верь самой любви скорей, Чем пылким увереньям!

Но все дальнейшие стихотворческие потуги Сервадака ни к чему больше не привели, и, когда в шесть часов вечера он подъехал к своему гурби, весь его поэтический улов состоял из начального четверостишия рондо.