С полминуты из окна доносились неразборчивые слова на повышенных тонах, напоминающие звуки скандала, потом оттуда выглянула худющая девочка. Личико совсем как морковка, а вся, как палочник. Есть такое насекомое, я когда-то держал их у себя, целую банку. Если выразиться более элегантно, то девочка была, как палка. Воплощенная анорексия.

— Ты, кажется, забыла поесть, — сказал я вместо приветствия.

— Я просто не хочу ничего есть, — ответила «палочка». — Я не хочу жрать их еду, — акцент у нее был как у всех амрашевских деток, пытающихся говорить по-русски.

— А я хочу, — честно сказал я, ведь мы, «индейцы», никогда не врём. — Я все время хочу кнедлики, бублики, фрикадельки, клецки, патиссоны, круассаны и… Список можно продолжать хоть до завтра.

— Серьезно?

— Правда. Ты что не видишь, как у меня текут слюнки?

Потом из окна выглянула женщина. При виде меня её растерянное лицо стало строгим и гордым, как у римской матроны.

— Что вы тут делаете? — сказала она без всякого акцента, однако с типичными обертонами строгого рабовладельца.

Да, да, знаю, шабашники, вроде нас, не имеют права подходить к жилым строениям ближе чем на пятьдесят метров. Если бы на нашем месте работали биомехи<прим. нанотехнологические устройства, обладающее некоторыми функциями живых существ, такими как потребление энергии из окружающей среды, выделение, самовоспроизводство>, то им, наоборот, надлежало бы не удаляться от жилья дальше чем на полсотни метров. Они ведь могут повредиться, переохладиться или перегреться, их могут украсть — а они, в отличие от нас, стОят ой как дорого.