— Можешь, и кто тебя осудит?

Сэмюэл Уэллс снова стиснул его в объятиях. Затем оторвался от него и почти побежал к ожидавшему его вертолету. Полуобернувшись назад, он крикнул:

— Боже правый! Мне только сейчас пришло в голову. Ведь тебя же зовут Гарри. Какое королевское имя!

— Неплохое.

— Прости, что я уезжаю.

— Солнце простит всех, Сэмюел. Езжайте туда, где оно.

— Но простит ли Англия?

— Англия там, где ее народ. Со мной остается ее прах. С тобой, Сэм, отправляется ее молодая кровь и плоть с красивой загорелой кожей. Уходи!

— Храни тебя Бог.

— И тебя тоже, тебя и твою желтую спортивную рубашку!

Ветер дул со страшной силой, и, хотя оба просто надрывались от крика, никто из них больше ничего не слышал. Они помахали друг другу, и Сэмюэл втащил себя в эту машину, которая загребала воздух и улетела, похожая на большой белый летний цветок.

И последний англичанин остался один, задыхаясь от рыданий, громко жалуясь самому себе:

— Гарри! Ты ненавидишь перемены? Ты против прогресса? Ты же видишь, разве не так, в чем причина всего этого? Эти корабли, и реактивные лайнеры, и обещание погоды, подтолкнувшее людей к отъезду? Я понимаю, — говорил он, — я понимаю. Как могли они противиться, если после бесконечного ожидания оказались в преддверии вечного августа? Да, да!

Он рыдал, скрежетал зубами и привстал над обрывом, чтобы погрозить кулаками вслед удаляющемуся в небе вертолету.

— Предатели! Вернитесь!

Не можете же вы покинуть старую Англию, не можете отринуть Пипа и всю эту галиматью, Железного Герцога и Трафальгар, Хорсгардс под дождем, Лондонский пожар 1666 года, самолеты-снаряды и сигналы воздушной тревоги во второй мировой войне, новорожденного короля Эдуарда Второго на дворцовом балконе, траурный кортеж на похоронах Черчилля, который все еще на улице, дружище, все еще на улице!