Сам собой разговор перескочил на Георгеса и на то, что он хранился когда-то в тамарочкином шкафу.

- Очень на нее похоже, - загадочно заметил Манолис.

Вино не убывало и фужеры были бездонны, и разговор наш становился все изысканнее - из тех, которые я про себя называю "кафка-камю".

- Георгес порождает чудо, - запальчиво объяснял я, - а ваша улица способна родить только уродство.

- Да! Да! - жарко соглашался Манолис. - То, что там происходит - это фраки и свинство. Они думают, что если твердый знак на конце поставили, то, значит, уже и девятнадцатый век. Коммунисты - такие неталантливые скоты!

Потом мы стояли перед Тамарочкой, все еще лежащей ничком, и умоляли ее поделиться воспоминаниями о Георгесе тех времен, когда он еще лежал в ее фамильном шкафу. Мы говорили, что это для нас витально важно.

- Ничего не фамильном, - отвечала глухо Тамарочка. - Самый обыкновенный шкаф. Когда я была маленькой, от него чем-то восточным пахло.

А потом неожиданно пришла Вера. Я усомнился и бросился звонить по знакомому телефону.

- Веры нет, она умерла, - под автоответчик сработала Ирина Викторовна. - Шли бы вы, молодой человек. Не дожидаясь длинного сигнала.

Я молча ухмыльнулся ей прямо в трубку. Вера, абсолютно живая, стояла прямо передо мной. Точнее, она стояла над Тамарочкой, которая, глядя на нее, нервно хихикала.

Вера нагнулась и подняла с полу прозрачные трусики.

- Надень, - сказала она.

- Ага, - сказала Тамарочка.

И, виновато горбясь, быстро надела.

- Она эксгибиционистка, - сказала мне Вера чуть позже, когда мы все собрались на кухне, чтобы выпить еще вино. Тамарочка, в одних прозрачных трусиках, сидела с фужером в руках и строила нам с Манолисом глазки.

- Тьфу! - говорила Вера.

Но нам не казалось, что она - эксгибиционистка. Смотреть на нее было для нас все равно, что смотреть на картину Тициана - доставляло эстетическое наслаждение и ни в коем случае не больше. И Вера театральной жрицей царила в кухне.