- Ну что же, - говорила она. - Это просто такая жизнь.

- Такая жизнь, - соглашался я.

- Этот Георгес, этот Георгес, - говорила она.

Ох, этот Георгес, черт бы его подрал.

- Окна у тебя, - сказала она под утро, - Серые какие-то и ужасно пыльные окна.

Сопел Манолис. Тамарочка сидела с ним рядом и смотрела на него, как Манолис сопит.

* * *

Я сказал тогда Манолису, что жизнь сложная штука, брат. Что жизнь компликейтид синк. Синк, а не синг. Синг - это зонг... Что жизнь - это тысячи переплетенных сюжетов, но обязательно чтобы сюжетов, построенных по классическим литературным канонам, со всеми этими развязками, завязками, кульминациями, сверхзадачами... что это самое главное - сверхзадача, вот только каждый раз для разного главное, а он ответил мне в том смысле, что и рад бы избавиться от Тамарочки, да не может - по причинам психофизиологическим. И что за коитус мой с Тамарочкой он на меня не злится, но... тут он сделал воспоминательную паузу, звякнул рубиновым бокалом и смешно сморщился. Он в тот момент напомнил мне одного старика с очень мощным и крутым лбом, я к нему как-то на вызов ездил: тот, когда цену услышал, тоже вот так вот смешно сморщился, будто все свои лицевые принадлежности - нос, брови, глаза, заветрившийся ротик, внутренние стороны щек - все эти свои причиндалы лицевые будто попытался в одну точку стянуть. Ничего не получилось, конечно.

Спустя паузу Манолис что-то надумал, многозначительно повторил свое "но" и сообщил, что очень хотел меня тогда пристрелить из своего пистолета дымящегося, и одновременно очень мечтал самоустраниться от лицезрения - то есть от всяческих действий, попросту говоря, хотел убежать. А тут еще пистолет дымил.