На вопрос о его…
Посмотрев на старое, морщинистое лицо под лихо наклоненной соломенной шляпой, Паулина внезапно ощущает желание всплакнуть.
— Тело слабеет, но слова — никогда, — говорит она. — Как мило.
— Ты когда-нибудь его читала? — спрашивает Фил.
— «Марджори Морнингстар», в молодости. Это раздражающий гимн девственности, но я тогда больше была озлоблена на саму себя. А ты?
— Пытался осилить «Янгблад Хоук», но не смог. Но все же… он хорош собой. И годится нам в отцы.
Фил сгибает газету и кладет ее в корзину. Под высоким сентябрьским небом с ясными облаками летят огоньки шоссе.
— Прежде, чем вернемся к дороге, хочешь, поиграем в менялки? Как в старые времена?
Она, немного подумав, кивает. Много лет прошло с тех пор, как ей читали ее собственные стихи, и это всегда было немного волнительно, словно оказаться в чужом теле. Но почему бы и нет? Зона отдыха в их распоряжении.
— В честь Германа Вука, который все еще хорош собой. Моя рабочая папка в переднем кармане моей сумки.
— Доверяешь мне копаться в твоих вещах?
Она лукаво улыбается ему, и, прикрыв глаза, тянется к солнцу, радуясь теплу. Скоро дни станут холодными, но сейчас еще жарко.
— Можешь копаться в них, сколько захочешь, Филипп. — Она приоткрывает один глаз и обольстительно подмигивает. — Изучи то, что наполняет твое сердце.
— Я подумаю над этим, — говорит он и возвращается к взятому напрокат Кадиллаку.
«Поэты в Кадиллаке, — думает она. — Полный абсурд». Мгновение она смотрит на проносящиеся машины. Она открывает раздел искусства и снова заглядывает в узкое улыбающееся лицо старого писаки. Еще жив. Быть может, прямо сейчас, он взирает в голубое сентябрьское небо, сидя за столом во внутреннем дворике, рядом с открытым блокнотом и бутылкой Перье или вина, если его желудок еще может справиться с ним.