— Здравствуй, Рик, — вторит мать так же коротко, и Рик недоуменно моргает. В доме полутемно, и он со света словно ослеп.

— Садись на диван, — продолжает отец. Рик направляется к матери, чтобы обнять, но с размаху налетает на стол, а когда глаза немного привыкают к сумеркам, видит ее лицо. Вернее, выражение лица.

— Приятно видеть тебя, Рик, — говорит она, но это всего лишь обычная любезность. Мать всегда и со всеми вежлива.

— Да, сынок, приятно, — вторит отец. — Как Лос-Анджелес обходится с тобой?

— Мог бы и получше, — признается Рик, гадая, стоит ли рассказывать родителям.

— Мне очень жаль это слышать, — бормочет отец. Следует длинная пауза. Отец не спрашивает, что случилось. Мать сидит в большом мягком кресле напротив дивана, где устроился Рик, а отец не садится вообще.

— Мы чем-то можем помочь? — спрашивает один из них, Рик не уверен, кто именно, и опять только из вежливости.

— Как вы оба? — интересуется Рик. — Я скучал без вас.

— Мы тоже скучали, — механически откликается мать.

— Мы часто думали о тебе и волновались, как все родители, — продолжает отец. — Мы, а особенно твоя мать, не тревожились бы так сильно, если бы ты чаще писал или звонил…

Рик не верит ушам.

«Я звонил, — хочет сказать он. — Я писал».

По крайней мере, вначале. Они приехали на свадьбу. Видели дом. Может, последние несколько месяцев, когда все перевернулось с ног на голову, ему было не до общения с родителями, но это потому, что он был сбит с толку, сконфужен и не хотел обременять их своими бедами.

Рик пытается объяснить, извиниться, но эти двое, словно вырезанные из картона персонажи ужастика пятидесятых «Пришельцы среди нас», тупо и молча смотрят на него.

— Я приехал, потому что хотел видеть вас, — говорит, он, но ответа нет. — Хотел посмотреть, по-прежнему ли Макалоувилль остается тем же, что и до моего отъезда. И знайте: я думаю о вас постоянно, даже если все пошло наперекосяк, и у меня не было шансов…