Родни оторвал меня от размышлений биологического свойства.

— Простите?.. — не расслышал я его реплики.

— Паладин! — повторил он с нескрываемым обожанием, даже трепетом. Потом оглянулся, чтобы я видел его широкую улыбку. — Старое слово, означающее «герой-победитель».

— Оно мне знакомо, — заверил я его.

— Для меня это верх стремлений, идеал. — Он сообщал мне нечто важное — это было видно по тому, как он смотрит мне в глаза. Чем больше он заваливал голову вправо, тем сильнее кренился влево наш летательный аппарат. — Знаю, таким был ваш старый друг Калеб. Я дважды с ним встречался и сумел в нем это распознать. В вашем прославленном фильме это прекрасно видно.

— Мы с Калебом не были друзьями, — возразил я.

Родни прищурился и умолк, переваривая услышанное.

— С ним было нелегко — если не сказать покрепче. Вечно мы с ним воевали из-за проектов, вообще из-за всего на свете, — попытался объяснить я.

— Но вы его уважали, — с надеждой проговорил Родни.

— Наверное, уважал. Да, уважал.

— И не можете отрицать: он был смельчаком.

— Не могу, — признал я, думая про себя, что было бы правильнее назвать его отвагу безрассудством.

Наконец-то Родни перестал оглядываться и выправил флаер. После продолжительной паузы он сказал:

— Но героем вы его не считали. Это вы хотите до меня донести?

— Никаким героем он не был.

Теперь мне приходилось довольствоваться только зрелищем всклокоченных волос у Родни на затылке.

— Калеб совершал отважные поступки, — уступил я. И правда, он был первым пилотом, в одиночку пересекшим зону урагана на Сатурне. Его рекорд глубины удержится еще лет десять. Но друг у него был всего один — по имени Калеб.