– Какой месяц? – машинально осведомился Амфитрион, уставившись в кубок.

– Третий. А живот – как на шестом.

– И у моей – третий…

– Что, тоже Арес?

– Не знаю. Я, наверное… или Арес.

– А у меня – без сомнений! Он! Арес-Эниалий!

– Да брось ты! – неожиданно для самого себя сквозь зубы процедил Амфитрион. – Божественно, божественно… Знаем мы, как оно – божественно! Зубами скрежещут да по опочивальне бегают – и всей любви-то!

– Чего? – вытаращил глаза Эльпистик.

– Того! Того самого! По мужской части! Мы с тобой хоть и помрем, зато помрем мужиками, и через Ахерон нас мужиками повезут, а они так и будут дальше… я сам сколько раз богом назывался, когда к чужим женам бегал! То Аресом, то Гермесом, а то вообще какого-то Пантифлея-Речного на ходу сочинил…

– Нет, ты постой! – Эльпистик уцепил Амфитриона за плечо. – Ты погоди! Ты мне на богов не наговаривай! Тоже мне Пантифлей-Речной… Моя Энония после Ареса и ложиться со мной не хочет! Я уже и шлем надеваю, и щит беру – ни в какую! А ты говоришь – по мужской части…

– Говорю, значит, знаю! – совершенно забывшись, повысил голос Амфитрион. – Знаю! Ты Энонию свою хоть копьем люби после Ареса – а я знаю! У моей Алкмены тоже один из этих побывал! Из олимпийцев!

– Ну и?!. – подался вперед Эльпистик.

– «Ну и?!» – передразнил его Амфитрион. – И ничего! Он уже и мною притворялся – глухо. Не вышло! Как возлег на ложе – так и ушел, не солоно хлебавши. Копьеносец! Копье – и то само не стоит, все падает. А тут как раз я вернулся – и за него, за олимпийца, расстарался! Еще удивлялся, дурак, что Алкмена такая… усталая, что ли? И постель вся перемятая…

– Так она ж у тебя в тягости! – непонимающе нахмурился Эльпистик. – Сам говорил!

– Говорил! В тягости – только моим ребенком! Моим! И только моим! Божественно! Ха!

– Ну а кто это был? – Эльпистик явно поверил рассказу, и теперь его в первую очередь интересовало: какое божество так позорно оскандалилось?!