Да, это была Сойта. Она выглядела усталой, шла с трудом, но тем не менее казалась спокойной, как всегда. Ее глаза неспешно прошлись по толпе и на долю секунды остановились на Хинкапе. Ничто не изменилось в ее лице, но Хинкап почувствовал, что Сойта ждет от него помощи. Что мог он сделать, один, против нескольких сотен людей? Он мог только всей душой желать, чтобы Сойте не причинили вреда, чтобы ей удалось каким-то образом уйти отсюда, скрыться, спастись… И вдруг… Хинкап почувствовал, что волосы зашевелились у него на макушке.

…Сойта небрежным жестом сбросила веревки, опутывающие ее руки и тело, – словно желание Хинкапа увидеть ее свободной придало ей нечеловеческую силу, – небрежно поправила пышные волосы, растрепавшиеся во время схватки. И пошла прямо на толпу. Люди молча шарахались от нее в стороны, отворачивая лица, – а она шла, не замечая никого и ничего, и только легкий скрип ее туфелек по гравию, покрывавшему площадь, слышен был в мертвой тишине.

– Это ужасно, – говорила Гилейта, накрывая на стол. – Кто бы мог подумать, что среди горожан найдется кто-то, сочувствующий стервам? Я не могла предположить такой возможности.

– А почему вы так решили? – спросил Хинкап.

– Что я решила?

– Ну, что кто-то сочувствует этой… ангелу?

– Разве вы не поняли? – вмешался Лодар. – Стерва ушла потому, что кто-то на площади очень захотел ей помочь. Ангел не может пройти сквозь сплошную стену ненависти. Но от сочувствия у этих гадин силы удесятеряются, они уходят из любой западни совершенно спокойно. Ваш героизм оказался бесполезен.

– Н-да, – пробормотал Хинкап. – Любопытно…

Во время обеда гость и хозяева почти не разговаривали, лишь изредка обменивались незначащими словами. Лодар и Гилейта думали о детях – до сих пор не удалось выяснить, кто из детей, бывших в приюте, остался жив, потому что в дело вмешались военные и увезли тех, кого удалось спасти.