Он вышел на улицу. В свете занимающегося дня он смог рассмотреть, как от крыльца к месту, на котором стояла машина, ведут две борозды в пыли и там обрываются. Словно кто-то тащил бесчувственное тело…

Только теперь он осознал, что остался абсолютно один. У него не было матери, а сейчас забрали и отца. Горький комок подступил к горлу, глаза заволокла мутная пелена, и он заплакал, опустившись прямо в пыль…

Комсомольское собрание. Фанатичные лица комсомольцев, которые совсем недавно считали его своим товарищем, а теперь готовы были втоптать в грязь. Безжалостный вопрос секретаря ячейки:

— Головин, выслушав своих товарищей, что ты можешь теперь нам сказать?

Он обвел взглядом эти безжалостные лица и сказал:

— То же, что и говорил. Отец — не враг Советской власти! Я не отрекусь от него, как вам того хочется!

Суровый приговор последовал незамедлительно:

— Головина Василия, тысяча девятьсот двадцать третьего года рождения, исключить из рядов Ленинского комсомола за проявленную несознательность…

Парни били его с каким-то звериным ожесточением, норовя ударить по самым болезненным местам. Били ногами и приговаривали:

— Вот тебе, сволочь! Получай! Плохо живется тебе при Советской власти? На, получай, гад!

Он сопротивлялся, сколько мог, а потом просто закрывал руками лицо. Боль уже практически не чувствовалась, его тело превратилось в один сплошной кровоподтек, а сознание туманилось. В паре шагов от него стоял его лучший друг, Толик Свинцов. Он молча наблюдал за избиением и даже не пытался помешать, прекратить эту бойню…

— Вы ведь читали мое личное дело, — ответил Головин. — Там все написано.

— Я хотел бы услышать твое мнение по этому поводу, — сказал Шредер тоном, не терпящим возражений.