Похоже, Алексий был забавным, веселым и бесшабашным человеком. Мне нравилось слушать его полуязыческие молитвы, слегка сдобренные старославянскими оборотами.

— Отче Алексий, — спросил я его, когда мы миновали околицу и попали в голый, светлый лес, — ты, собственно, кто, священник или монах?

— Сам не знаю, сыне, — ответил он и почему-то захохотал. — Всего понемножку. Мне бы, коли не грехи, да умей я писание по буквам разбирать, прямой путь в патриархи.

— Как же ты можешь быть священником, если читать не умеешь? — удивленно спросил я.

— Зато истово верую! — опять захохотав, объявил иерей. — Вера должна быть в душе, а не в буквах.

Против такого возразить было трудно, да я и не стал этого делать, вспомнив, что и в конце восемнадцатого века не все священники были грамотны, как и позже видные теоретики марксизма-ленинизма не читали трудов Карла Маркса и Владимира Ленина. Главное в любом деле — вера в то, что веришь правильно.

Миновав топкую сельскую дорогу, мы попали на относительно приличный большак, ведший, по словам батюшки, прямиком в Москву. Переход через Оку еще не открылся, и путников, кроме нас, на дороге не было. Мы уже отмахали верст пять, и пора было меняться местами, мне садиться на Гнедка, а попу идти пешком. Однако священник слезать с коня и чавкать по грязи не собирался, а мне было неловко его ссаживать, все-таки он — персона, причастная к Всевышнему.

— Не знаешь, почему деревень так долго нет? — поинтересовался я.

— Скоро село будет, — ответил Алексий и снова захохотал.

Я уже начал привыкать к его внезапным взрывам смеха и не искал в них какого-нибудь смысла.

— А ты, батя, зачем в Москву идешь? — спросил я, чтобы завязать разговор.