— Батюшка, как дочка-то? — раздался за спиной взволнованный, просительный голос.

Я обернулся. Встревоженная мать смотрела на меня круглыми, лихорадочно блестящими зелеными глазами. Сна в них не было ни капли, как будто не она несколько минут назад пребывала в усталом забытьи.

— С девочкой все будет хорошо, — успокаивающе ответил я. — А вот вам нужна помощь...

Удивительное дело, но это усталое измученное существо пробудило во мне не только сочувствие. Я даже невольно с былого сердечного «ты» перешел на холодное, по мнению Пушкина, «вы».

В этот момент девочка проснулась и заплакала. Я поднял ребенка и передал матери.

— Она есть хочет, — сказал я, исподтишка любуясь рыжей красавицей.

— У меня ничего нет, — виновато произнесла женщина.

— Скоро придем в село, там и найдем еду, — успокоительно пообещал я.

— Правда, батюшка, придем? — доверчиво обрадовалась рыжая мадонна.

— Конечно, придем, — уверенно подтвердил я. — Вас как зовут?

— Натальей, — наткнувшись на мой прямой взгляд, от этого смутившись и порозовев, ответила почти успокоенная женщина. — А скоро придем?

— Скоро.

— Вот кобелина! — самокритично подумал я, отходя от рыжей красотки. — Нашел время и место женщинам глазки строить!

Наш негромкий разговор разбудил спящих рядом пленников, и бивак постепенно начал пробуждаться. Люди вставали и сообразно полу разбредались по кустам. Один мой Алексий продолжал свою бесконечную молитву и ни на что не реагировал.

— Отче, кончай молиться, нужно выступать, — сердито сказал я коленопреклоненному приятелю. — Не ровен час, ногайцы по следам нагонят.

Священник недовольно пошевелил плечами, но внял гласу разума и, наскоро перекрестившись, встал на ноги.