— Ты, добрый человек, сам подумай, зачем мне такого коня продавать! Я его, считай, от сердца отрываю! — убедительно говорил лошадиный барышник, у которого я покупал лошадь. — Ты сам посмотри, это же не конь, понеже сокол.

«Сокол», слушая наш разговор, прял ушами, хрумкал овсом из привязанной к морде торбы, но в торг не вмешивался.

— Рад бы больше дать, да не могу, — скучно торговался я, — сам вижу, конь хороший, золото, а не конь, да не по мне он, деньга кусается. Пойду, поищу чего подешевле.

Мужик удивился такому нестандартному подходу к торговле: вместо того, чтобы хаять его конягу, я вместе с ним расхваливал лошадь, но на его цену не соглашался.

— Да где ты за такие деньги лучше жеребца найдешь, это же не конь, а золото! — начинал он по-новому. — Нет, ты посмотри, какие у него ноги! А бабки какие, ни одного засека нет!

Не в силах сойти с раз и навсегда усвоенного стиля, барышник вместо того, чтобы сбавить цену, продолжал придумывать превосходные эпитеты лошади. Однако я стоял, как скала, и он начал понемногу опускаться в цене. Его первый запрос был процентов на пятьдесят выше реальной стоимости такой лошади. Хотя вопрос о таких деньгах был для меня не принципиален; я не хотел оставлять о себе яркое воспоминание как о богатом лохе, потому продолжал вяло торговаться.

Началась борьба нервов и терпения. Лошадник уступал по грошу, и дотерпеть, пока цена уровняется с реальной рыночной, моего упорства явно не хватало.

— Ладно, — наконец согласился я, прослушав по десятому разу дифирамбы заурядной коняге, — добавишь седло и упряжь, и по рукам.