Барнаби Иверс с самого начала вторжения в Россию просил о переводе. Понять его можно: в армии тот почти сорок лет, три ранения и куча застарелых болячек. Есть такая болезнь у ломовых лошадей — нечто вроде нарколепсии, конь начинает засыпать на ходу, пока в один прекрасный день он не умирает под упряжью. Это всё потому, что лошадь не умеет говорить и тем более строчить рапорты о переводе. Замены Иверсу у меня пока не было, да и если совсем откровенно, лучшего квартирмейстера я за все пятнадцать лет службы в первом разведбате родной 525-ой, не помню.

— Хорошо, Барни, я давай разделаемся с нашей нынешней проблемой и я сам похлопочу перед Дядюшкой о переводе в Германию, даю тебе слово. Такой вариант устроит?

Совсем уж было решивший, что я его не слушаю, Иверс мотнул шишковатой головой, от чего седой курчавый бобрик стриженных волос даже сверкнул отразив скупой рассеянный свет пасмурного утра. Сверкнув широкой улыбкой в которой проглядывала старомодная сталь протезов, сержант удовлетворённо крякнул и мы ещё раз предъявив карточки допуска попали в приёмную Трентона, где нас встретил сухим кивком усталый секретарь полковника — бледнокожий и вечно сосредоточенный на экранах трёх настольных мониторов капитан Лиман. Указав нам с сержантом на пластиковую, под цвет морёного дуба дверь кабинета полковника он неожиданно сильным баритоном и, слегка растягивая слова пригласил нас проходить:

— Лейтенант МакАдамс, сержант-майор Иверс, комиссар ждёт вас, проходите.

Кабинет представлял внутри вытянутую словно пенал каморку, забитую офисными шкафами в каких хранят личные и бухгалтерские файлы. В сузившемся пространстве остаток воздуха вытеснял массивный письменный стол где как всегда царил образцовый порядок а зелёное сукно столешницы предварял старинные настольные часы в форме миниатюрной статуи солдат водружающих американский флаг на Иводзиме. Ровными рядами по на столе лежали папки с документами а позади на стене висела испещрённая личными пометками Трентона подробная карта Сибири.