Уморыш же был планетарником от природы. При всех своих недостатках, в воздухе он вытворял такое, что ведомые им пилоты после тренировочных полетов вываливались из боевых кораблей взмыленные и потные, причем подтянутый, даже не покрасневший флай-лейтенант тут же настигал их пятиминутным разносом о необходимости держать построение и о том, как это важно для поддержания боеспособности имперских войск. Пилоты скучнели, вяло соглашались со всем «Да, сэр!» и лишь Мартин ни разу не был удостоен такой отповеди и неоднократно ловил на себе одобрительно-уважительный взгляд Уморыша. Впрочем, на этом положительные стороны флай-лейтенанта успешно заканчивались.

Заняв место в своем катере, Мартин в очередной раз ощутил, как куда-то без следа девается терзающая его с самого утра головная боль, как проясняется сознание, отбрасывая все ненужные мысли, как руки чуть ли не с любовью поглаживают штурвал. Наверное, отчасти как раз это чувство практически физического единения с боевой машиной, мощной и на удивление послушной, примиряло его с действительностью. Может быть, именно поэтому Мартин сумел не сломаться после Ларги, хотя мысль о самоубийстве часто посещала его в те дни, и разжалованный флай-капитан нередко просыпался после пьяного угарного сна, судорожно сжимая оставленный лазерник. Хотя кто знает, может, военный следователь, сделавший эту поблажку и оставивший Мартину табельное оружие, как раз и рассчитывал на это решение свалившегося ему на голову мятежного офицера, что, несомненно, устроило бы всех, в том числе и овер-канцелярию. Как бы то ни было, Мартин, мчась над поверхностью планеты и не обращая внимания на бортовой компьютер, бубнящий о недопустимости совершаемых маневров, был обычно близок к состоянию эйфории.

– Построение – три пятерки, ведущие – старшие пилоты, я веду всю группу, – несколько искаженный связью голос Уморыша был как обычно сух и деловит.