За ним явно наблюдали, потому что после того, как Тадеуш судорожно отдернул ногу от подкравшегося ручейка, свет в камере погас. И Лапек остался в полной темноте наедине с шестью мертвыми телами и тихим, ускоряющимся с каждой минутой перестуком падающих капель.

Он был вытащен прямо из кровати в нижнем белье и босиком. Стоя ровно посередине и боясь даже дышать, Тадеуш чувствовал, как его накрывает какой-то животный ужас. А потом, ощутив, как его правой голой ноги коснулось нечто теплое, он заорал и в панике отступил, тут же поскользнувшись и в попытке не упасть ухватившись за одно из висящих тел. Труп не был закреплен и легко соскользнул. Тадеуш рухнул во что-то мокрое и липкое, и практически уже ничего не соображая, забился в тщетных попытках встать, придавленный сверху почему-то невероятно тяжелым телом.

Через сутки покрытого засохшей кровью скулящего Лапека с зажмуренными глазами выволокли из камеры и поместили обратно в его апартаменты. И после этого Тадеуш, полностью пришедший в себя только спустя неделю, стал безупречно послушен и сговорчив, и всякие крамольные мысли если и тревожили его голову, то лишь до первого взгляда на вставленную в рамочку на стене смятую записку. По личному распоряжению Безликого два слова на бумаге с бурыми пятнами «За что?» должны были теперь вечно украшать его комнату. В, так сказать, назидание.

Правда, беседы с Безликим пришлось после этого урока проводить за несколько дней до предстоящей записи, так как Тадеуш был в состоянии изображать правителя самого грозного из человеческих государств лишь спустя некоторое время после общения с пугающим его до тошноты голосом. Безликий никогда и словом не обмолвился о произошедшем, но этого и не требовалось.

Он за тридцать лет так и не стал выглядеть иначе, да собственно, Тадеуш его никогда толком и не видел. Складывалось впечатление, что само время боится этого змеиного голоса.