Тишина. Я снял с себя Сокрытие и стал ждать хотя бы скромного, запоздалого проявления бдительности. Потом громко кашлянул. И снова — ничегошеньки.

Часть парапета была загорожена мерцающим Щитом, за которым и примостилось пятеро часовых.

— Ну чего ты пихаешься, чего пихаешься?

— Поосторожней с когтями, ты, придурок!

— А ты подвинься. Я ж тебе говорю, у меня вся задница наружу торчит! Еще увидят, чего доброго.

— Ну, это само по себе могло бы принести нам победу.

— Кончай крыльями размахивать! Едва глаз мне не вышиб!

— А ты превратись во что-нибудь поменьше. Как насчет глиста, например?

— Если ты еще раз ткнешь меня локтем!..

— А я чё, виноват, что ли! Это Бартимеус нас сюда поставил. Этот надутый…

Ну, короче, вот такой образец плачевной расхлябанности и бестолковщины. Думаю, целиком это пересказывать совершенно незачем. Коршуноглавый воитель сложил свои могучие крыла, выступил вперед и привлек внимание часовых, ловко отвесив им крепкую затрещину, одну на всех.

— И это называется часовые? — прогремел я. Я был не в настроении устраивать тут долгое разбирательство: полгода непрерывной службы изрядно источили мою сущность. — Прячетесь за Щитом, ссоритесь, как торговки на базаре… Я вам что велел? Бдеть!

Часовые что-то жалко бубнили в свое оправдание, переминались с ноги на ногу и смотрели в пол. Наконец лягушонок несмело поднял лапку.

— Извините, мистер Бартимеус, сэр, — сказал он, — но что толку в нашем бдении? Британцы-то повсюду: и на небе, и на земле. Мы слыхали, что у них там целая когорта афритов — это правда?

Я устремил свой клюв к горизонту и сузил глаза.

— Быть может. Лягушонок застонал:

— А у нас-то ни единого не осталось, верно ведь? С тех пор, как Феб накрылся медным тазом. А еще у них есть мариды — и не один, если верить слухам. А у предводителя еще и этот посох — страсть какой мощный. Говорят, он им и Париж, и Кельн разнес по пути сюда. Это тоже правда?