Недоучившийся студент, таинственный революционер и прозаический агент по распространению подписных изданий совмещались в нем с легкостью, не вызывавшей душевных противоречий. О революционном подполье, тюрьме и ссылке своей он никогда по рассказывал, а мой нескромный вопрос однажды обрезал с решимостью педеля, отбирающего у вас гимназический синий билет:

- Знаешь, что такое табу?

- Ну, знаю.

- Так вот, это табу. Понял?

Я понял. Но следы прошлого проступали вопреки его осмотрительности. В котельную нашего дома поступил новый механик, Егор Михалев, человек молчаливый и неприветливый. Котельную он всегда держал на запоре, мальчишек туда не пускал и на меня не обращал никакого внимания. Но однажды я оказался свидетелем странного разговора между ним и Сашко. Они столкнулись в подъезде: Егор подымался по лестнице из подвала, а Сашко, только что расставшийся со мной, шел к отцу. Я же стоял в тамбуре, даже еще не успев раскрыть двери во двор.

- Семенчук? - спросил Егор, и такое удивление прозвучало в его голосе, что я невольно задержался у двери.

- Тише! - прошипел Сашко. - С ума сошел!

Он меня не видел, но я видел обоих в щелку и слышал все от слова до слова.

- Семенчук я был в ссылке, - прибавил Сашко, - здесь моя фамилия Томашевич. Запомни.

- Очень нужно! - скривился Егор. - Хоть бы век тебя не видеть!

- Здесь работаешь?

- Здесь. Донесешь?

- Я не шпик. Да и с прошлым покончено. Все. Конец.

- Потому и спрашиваю: донесешь?

- Господь с тобой. Я уже вам не противник. Даже больше: все думаю может, вы и правы. Присмотреться к вам хочу.

- Ну что ж, присматривайся. Может, что и увидишь.