- А ты никогда его не спрашивал, в какой он партии?

- Нет, - вспомнил я, - никогда.

- Зря.

Я действительно не спрашивал об этом Сашка. То, что казалось главным, обязательным для Володьки, мне тогда просто не приходило в голову. Хотя именно в то воскресенье мне нужно было знать о Сашке гораздо больше того, о чем я знал или догадывался. Тогда, вероятно, события этой истории пошли бы совсем по-другому.

А сейчас я возвращался к их истоку. Мы прошли мимо крохотной кондитерской с подсохшими пирожными на витрине, свернули в темноватый туннель ворот и вышли в похожий на каменное ущелье двор с клочком облачного неба над головой. Я никогда не любил этот двор и сейчас лишь мельком и с отвращением оглядел эту угрюмую асфальтовую пустошь, укравшую у меня добрую половину детства.

По узкой каменной лестнице, которую так редко мели и еще роже мыли, мы поднялись на четвертый этаж - я с затаенной дрожью, Володька с алчным ликующим любопытством, - и у самой обыкновенной двери с облупившейся краской на филенках я решительно нажал костяную кнопку звонка.

Дверь открыл гимназист чуть пониже Володьки, с начищенной до блеска пряжкой ремня и двумя сверкающими никелем пуговицами на воротнике форменной рубахи - тогда их еще не называли гимнастерками. Вихры его были тщательно зачесаны на виски. Он равнодушно-вопрошающе оглядел нас и спросил хрипловатым баском:

- Вам кого?

- Разрешите войти, молодой человек, а там уж мы потолкуем, - сказал я и, чуть-чуть отодвинув удивленного гимназиста, шагнул в переднюю.

Володька на цыпочках осторожно вошел за мной.

- Вам кого? - повторил гимназист. - Никого дома нет.

- Ваш папаша, наверно, в отъезде? - спросил я. - А матушка?

- На службе, - сказал гимназист и повел бровью.