Колосов откашлялся и сразу стал похож на своего отца, прокурора.
- Что будем читать? - спросил он.
- Северянина, - отозвались дуэтом сестры Малышевы.
- Если угодно, прочту, - самодовольно откликнулся Благово.
Он был готов где угодно и когда угодно читать или, верное, напевать эти модные, по-своему мелодичные и приторные стихи.
- Если угодно, - повторил он, кокетничая.
- Угодно, угодно! Не ломайся! - закричали в ответ.
- "Это было в тропической Мексике... Где еще не спускался биплан... Где так вкусны пушистые персики... В белом ранчо у моста лиан", - начал он нараспев, грассируя и покачиваясь в такт ударным слогам.
В той же манере он дочитал стихи до конца. Жаркий вздох на диване прозвучал, как общее одобрение. Только жирный Быков сказал равнодушно:
- Воешь ты очень.
- Я пою, - высокомерно произнес Благово, - пою, как и он. Многие находят, что очень похоже. А если тебе медведь на ухо наступил, молчи и не оскорбляй большого поэта.
- Почему большого? - спросил я.
- Потому, - повернулся, как на шарнирах, Благово. - Трудно объяснять это человеку со школьными вкусами.
- И не объясняй. И так ясно.
- Докажи.
Все выжидающе смотрели на меня. Я покраснел.
- Большой поэт глупых слов не придумывает.
Благово засмеялся.
- Старая песня. Амфитеатров уже писал об этом.
- Все равно, слова глупые.
- Какие?
- Ну, "экстазер", "грезерка", "окалошить", "морево", - начал перечислять я.
Благово поднял брошенную ему перчатку с видом завзятого бретера.
- Это обогащение языка, - сказал он. - Словотворчество.
- Не очень умное, - неожиданно вставил Володька.
- Повторяетесь, - сказал Благово, даже не взглянув на него.
Но Володьку это ничуть не смутило.
- Есть умное словотворчество, есть и глупое, - спокойно продолжал он. Вот Достоевский придумал слово "стушеваться". Умное слово. Очень меткое. Потому оно и в язык вошло. А "окалошить" глупое слово. Никто так говорить не будет. И "морево" - глупое. Есть слово "мористо", что означает: далеко в море, дальше от берегов. А что означает "морево"? Чушь. И поэт он, кстати, не очень грамотный.