— Ничем особенным. А ты?

— Ушиваю новое платье. Укорачиваю на пару дюймов.

— Фью-у-у! — изобразил восхищение Квиллер.

— Оно длинновато, — продолжала Полли, не удостоив вниманием этот удалой охотничий посвист. — А мне пришло в голову надеть его, добавив что-нибудь шотландское, на вечер в воскресенье. Мы будем отмечать возвращение из Шотландии доктора Конни. А ты не хочешь надеть твой шотландский наряд, Квилл?

Когда-то давно он восставал против того, чтобы рядиться, как он выражался, в «юбчонку», но теперь при мысли о килте рода Макинтошей, о клинке и гетрах в Квиллере начинал звучать голос крови. Как-никак, а его мать была Макинтош!

— А что Конни забыла в Шотландии?

— Как что? Двадцать лет назад она закончила там ветеринарное училище и ездит в Шотландию повидаться с друзьями. А ты знаешь, что её киска все это время жила у Уэзерби?

— Понятия не имел. И как она поладила с Гольф Стримом?

— Конни познакомила их, ещё когда Бонни Лесси

— Да… с ума сойти можно! — рассеянно пробормотал он, наблюдая за сиамцами, которые пытались залезть в коробку с кабиблами.

— Во всяком случае, мне подумалось, тебе будет интересно об этом узнать. A bienta

— Abienta.

Когда сиамцы покончили с выданными им кабиблами и умылись, Квиллер поднялся с ними в их жилище на третьем ярусе. Обозрев свою опочивальню с таким тщанием, словно видели её впервые, они прыгнули в корзинки — каждый в свою — и, прежде чем улечься, трижды в них прокрутились.

«Кошки. Кто их разберет?» — думал Квиллер, прикрывая за собой дверь.

Вернувшись к себе вниз, он сел за письменный стол и изложил свои размышления по этому поводу в дневнике. Он был прирожденный писатель! Если у него не получалось накропать тысячу слов для колонки «Из-под пера Квилла», он садился за чью-нибудь биографию или интересный случай из истории Мускаунти. И регулярно вёл дневник, заполняя ежедневно пару-другую страниц. На этот раз он записал: