- Какой ты странный, сынок, - будто бы интригующим голосом произнес отец, хотя никакого секрета тут не было.

Человек негромко засмеялся от удовольствия.

- И правда - какой я странный, Отец.

Слегка щелкнув суставами, слепец неспешно поднялся.

- До скорого, сынок, - сказал он наконец.

- Свежей дороги, Отец, - попрощался Человек, пользуясь выражением жителей Топаза.

- Нежного покоя, - по традиции ответил отец.

И вышел, тщательно придавив запор и настроив его на новую комбинациюТакая осторожность не была излишней. И двадцать прошедших лет это показали. Двадцать лет, в течение которых их сын оставался жив, чтобы свободно блуждать в своем странном мире слепого зрения.

Поднявшись по лестнице в жилой ярус, слепец уселся, скрестив ноги, на низенькую скамейку и принялся извлекать негромкие трели из витой флейты.

Так он и играл без перерыва, пока указатель не засветился розовым и в дверной чаше не появилась Ордак.

- Уфф! - Женщина вышла из чаши и тут же утонула в губчатом гнездышке. - Ну и денек. Если не вдохну еще орхидею, мне конец. Добрый вечер, дорогой. Как он сегодня?

Слепец отложил флейту и потянулся к жене. Обнял ее, поворошил густые темные волосы. Потом что-то проворчал в ответ. Ордак поняла.

- Что же будет, Метларь? Скажи мне! - жалобно спросило она.

Слепец мягко отстранился и в глубоком раздумьи вздохнул.

- Хотел бы я, Ордак, сказать тебе, что все будет хорошо. Но как я могу? Ведь с каждым днем все хуже и хуже. Ты же сама знаешь, что наружу ему не выйти и что нам придется жить здесь. Его ни за что не пропустят наружу даже в космопорт, чтобы улететь. Мы здесь как в ловушке, любимая.

Поднявшись, женщина огладила свой рабочий комбинезон. Волосы ее были причесаны так, чтобы скрыть родинку на правой щеке. Все, разумеется, знали о ее уродстве. И все же лучше им было этого не видеть.