Когда же суета, наконец, улеглась — улеглась и я, в постель, застеленную ослепительно белыми простынями из тонкого батиста. И лишь тогда решилась признаться себе самой, что обрадовалась вмешательству Эвани. Находиться наедине с Кристианом и Даниэлем было неловко и чем дальше, тем больше это чувство нарастало. То, что выглядит мило и капельку дерзко в детстве, в мире взрослом часто оказывается неуместно. Детская дружба также осталась в прошлом, и сейчас, в полумраке и безмолвии древнего замка Дэлингридж, я отчетливо понимала, что нужно заменить ее новым, более зрелым чувством — или позабыть вовсе.

Медленно накатывал сон, неумолимый и глубокий после долгого дня. А воздух спальни — или мне это просто мерещилось? — наполнялся тонким запахом вишневого табака…

…Моя бабушка, прямая и гордая, как кеметская стела из черного обсидиана, стоит в тени цветущей липы и медленно выдыхает в летнее марево легкий вишневый дым. Словно разморенный жарой, он и не думает подниматься к небу, а зависает в густеющем воздухе сизой гирляндой. Сухо стрекочут цикады, где-то далеко бьёт молот по железу — цонг!.. цонг!.. — и плачут надрывно, на два голоса, дети.

— Он мне изменяет, Милдред, я уверена, — Абигейл нервно раскрывает и тут же складывает веер, такой же скучный и коричневый, как и ее платье. — Разумеется, я не слежу за ним, но ты сама знаешь, как быстро разносятся в обществе сплетни.

— Люди скучают. Что им еще делать, если не говорить? — бабушка выдыхает новое облако дыма и запрокидывает голову. На мгновение из-под черных атласных полей шляпки становится видна не только упрямая линия губ, но и глаза — светло-синие, как январское небо.

— Но он совсем не ценит меня! — в голосе Абигейл прорезаются отчаянные нотки. Она еще молода, еще не научилась обращать искренность своих эмоций в эксцентрику и эпатаж. Не научилась — и потому уязвима. — Ради него я ношу эту убогую скукоту! — она экспрессивно взмахивает полураскрытым веером. Коричневые перышки колеблются, рассекая сизоватый дым. — Он называл меня дивной лилией Дагворта, а теперь, когда я располнела, не хочет даже лишний раз на меня посмотреть! Я и забыла уже, когда в последний раз он читал мне стихи. Наверное, сейчас они достаются бромлинским блудницам… — она прерывисто вздохнула и закрыла лицо рукой в тонкой перчатке.