- Добрый вечер, - сказал он. - Могу ли я угостить вас?

Какой-то мучительный миг Крис смотрел на себя чужими глазами, увидел свое худое впечатлительное лицо с замысловатой сетью порванных капилляров; седые слипшиеся от дождя волосы; рваное вымоченное дождем пальто; потрескавшиеся промокшие ботинки... и эта картина оказалась столь живой и яркой, что ввергла его в шок, приведший к потере дара речи. Но лишь на короткий миг; затем саднящая боль вновь вступила в свои права.

- Действительно, я бы выпил еще, - сказал он и слегка стукнул стаканом о стойку бара.

- Но не здесь, - сказал гигант. - Идем со мной.

И Крис последовал за ним под дождь, саднящая боль в нем теперь свирепствовала вовсю, будто с него живого сдирали кожу. Он шел покачиваясь, и гигант взял его за руку. - Здесь совсем недалеко, - сказал он. - Вот в этот переулок... а теперь вниз вот по этой лестнице.

Это была длинная мрачная комната, сырая и тускло освещенная. Бармен, с мрачным невыразительным лицом, словно статуя стоял за стойкой пустого бара. Когда они вошли, он поставил на стойку два стакана и наполнил их из покрытой пылью бутылки.

- Сколько? - спросил гигант.

- Тридцать, - ответил ему бармен.

Высокий отсчитал деньги.

- Я мог бы и не спрашивать, - заметил он. - Это всегда было тридцать, куда бы я ни заходил. Тридцать того, или тридцать этого; тридцать дней или тридцать месяцев, или тридцать тысяч лет. - Он поднял свой стакан и поднес к губам

Крис последовал его примеру, а резкая боль внутри него уже перешла в истошный крик. Стакан был таким холодным, что у него немели кончики пальцев, а его содержимое имело странный темный, непроглядный как ночь, оттенок. Но он так ничего и не понял, пока не наклонил стакан и не проглотил сгустившуюся в нем темноту; а затем из какого-то забытого уголка его памяти выплыло четверостишие, которое многие годы хранилось там, и он неожиданно понял, кто был этот огромный человек.