Хронометр неторопливо отсчитывал физические секунды, минуты, часы. Колин сидел; и ему казалось, что с каждым движением стрелки он все больше тяжелеет, каменеет, превращается в инертное тело, которое даже посторонняя сила не сразу сможет сдвинуть с места, пусть и при самой крайней надобности. Сказывалось расхождение между напряжением нервов (его можно было сравнить с состоянием средневекового узника, голова которого лежит на плахе, и топор занесен, но все не опускается, хотя и может обрушиться в любую минуту) и вынужденной неподвижностью мускулов всего тела, для которого сейчас не было никакой работы – никакого способа снизить нервный потенциал. Колин подумал, что руки у него, по сути дела, так же связаны, как и у только что придуманного им узника. Да, невеселое положение…

– Сходи посмотри, как там рест, не очень нагрелся? – сказал Колин, хотя термометр находился у него перед глазами. Ничего, пусть парень сделает хоть несколько шагов, все-таки разомнется. Сам, и то устаешь, а новичку, наверное, и вовсе невыносимо: ведь ощущения движения нет совсем, все тот же розовый туман за бортом, и можно верить, глядя на приборы, что ты перемещаешься, – ощущать этого нельзя, к этому долго не привыкают. – Посмотри, равномерно ли греется, – сказал Колин вдогонку.

Юра вернулся через несколько минут; он был озабочен.

– Так я и думал, – сказал Колин. – У него одна сторона была сильнее подношена.

– Надо охлаждать, – сказал Юра.

– Система охлаждения действует.

– Еще надо. Вручную. Возьму баллончик с азотом, буду обдувать по мере надобности.

– Не лишено целесообразности, – пробормотал Колин. – Только там же не то что сесть – стоять негде. В три погибели… Долго так не простоишь.

– Простою, – сказал Юра.

– Иди. Только не злоупотребляй.

– Понятно.