После я самым нахальным образом порылась в выдвижном ящике стола и нашла еще один рисунок. А вот это уже интересно! На нем стояла дата, сделанная рукой Архипова, – десятое сентября этого года. Шуркин день рождения был двенадцатого. Значит, за два дня до этого Архипов был еще жив и даже здоров. И кажется, серьезно влюблен.

Я с каким-то затаенным любопытством разглядывала рисунок. Худощавая девушка сидит на стуле, уронив руки между колен. Она полностью обнажена, если не считать браслетов на запястьях. Волосы небрежно сколоты на затылке. Выступающие ключицы и девчоночья маленькая грудь. Странная, угловатая грация подростка, и в то же время – пластичность уверенной в себе красавицы. Она смотрела чуть исподлобья, с легкой улыбкой, думая о чем-то далеком и приятном.

Рисунок был не просто талантливым – этого у Архипова не отнять, он и бродячую собаку нарисует так, что слезы на глаза наворачиваются. Каждый штрих, каждая линия буквально вопили о том, что он влюбился в эту девчонку – с первого взгляда влюбился.

А меня уколола ревность, совершенно бессмысленная и необоснованная. Меня он так не рисовал никогда. Впрочем, это глупость – ревновать бывшего мужа к неведомой натурщице. Не просто глупость, а мегаглупость!

Рисунок я решила присвоить. В сумку он не помещался, к тому же уголь пачкался при даже легчайшем прикосновении; пришлось позаимствовать картонную папку из закромов Архипова. Пора было ехать домой. Единственной добычей стал портрет неведомой девицы и сообщения на автоответчике от взбешенного Игоря, но толку от них было мало. Ясно лишь одно: здесь Архипов не появлялся несколько дней.

Я оставила ему записку с просьбой немедленно позвонить, как только появится возможность, и покинула студию.

Квартира встретила меня тишиной. Шуркины ботинки и рюкзак валялись в прихожей, значит, сын уже вернулся из школы. Тогда почему же так тихо?