Казалось, сама комната вокруг обернулась клубами дыма — уже не различить было ни стен, ни потолка. Только все так же сминался под моими пальцами длинный, мягкий ворс альравского ковра.

— Что вы имеете в виду?

Женский силуэт в туманных клубах рассмеялся заливисто и хрипловато:

— О, что угодно, Гинни! — скрипнуло кресло-качалка. — Что угодно! Перемены наступают незаметно. Надо лишь приоткрыть дверь — и они войдут в твой дом сами. Новая шляпка, или служанка, или стрижка — кто знает, что послужит ключом?

— Не понимаю вас, бабушка… — растерялась я. — Конечно, я собиралась посетить парикмахера, но…

Комната пошатнулась — и вдруг завертелась, словно колдовская карусель.

— Ах, Гинни, не торопись, когда-нибудь поймешь. Ты еще так юна… Все впереди, моя дорогая… — голос ее становился все глуше и глуше, переходя в старческое бормотание. — Где моя молодость, где мои девятнадцать лет… Ах, Гинни, Гинни…

На глаза навернулись слезы — то ли от табачного дыма, то ли от смутного ощущения тоски.

— Бабушка! — крикнула я… и очнулась.

И, конечно, обнаружила себя не в роскошном особняке Валтеров на Спэрроу-плейс, а на втором этаже кофейного салона «Старое гнездо». В воздухе витал острый запах мятных капель и нашатыря. Тяжелые темно-бежевые шторы были отдернуты, впуская в комнату свежий весенний ветер и солнечный свет.

— Леди Виржиния, наконец-то! — с облегчением воскликнули рядом. — Мы уж боялись, что придется звать доктора.

Я тотчас же узнала говорящую — да и немудрено, после стольких-то лет знакомства:

— Миссис Хат, — я попыталась сесть и оглядеться. Голова все еще немного кружилась. Но, благодарение святой Робе рте Гринтаунской, освободившей женщин от гнета корсетов и прочих ужасов уходящей эпохи — дышать было легко и дурнота постепенно сходила на нет. — Что произошло?