Оставался только один человек, за исключением Мэдди и Георга, который глубже, чем Лайзо, залез в мои личные секреты — Эллис. Ведь лишь ему я рассказала о Крысолове.

Который, к слову, за эти три недели ни разу не дал о себе знать. Растаял, как сон в ночь на Сошествие — и нет его…

Сердце отчего-то кольнуло.

— Леди, как ехать прикажете? — негромко окликнул меня Лайзо, прерывая цепочку невеселых размышлений. — Через низину, напрямик? Али кругом эту грязь объедем?

— Вам этот автомобиль потом мыть и полировать, вы и решайте.

Я с трудом проглотила зевок. Глаза слипались, как будто ресницы склеили воском.

— Тогда мимо рыночной площади поедем, по краю трущоб, напрямки то есть, — уверенно заявил Лайзо, скосив на меня глаза, и тихо добавил: — А то вы, леди, того и гляди заснете.

— Лучше о себе побеспокойтесь, — грозно ответила я, но рука уже сама собой потянулась к вязаному пледу, сложенному на свободном сидении: очень хотелось укрыться и подремать хотя бы сорок минут, пока мы будем добираться до особняка.

За стеклом замелькали белые мухи — опять началась метель. Мелкий снег, наверняка ужасно колючий — видимо, за то время, пока мы слушали певичку у леди Вайтберри, в Бромли опять вернулись морозы. А ведь только вчера было так тепло, что начали таять грязные, слежавшиеся сугробы в боковых переулках у Барбер-лейн…

Борясь со сном, я начала перечислять про себя наиболее срочные дела, составляя план работы:

«Перво-наперво следует просмотреть материалы по судебной тяжбе. Потом, возможно, нанять другого адвоката — у леди Абигейл были на примете надежные люди. И нужно еще решить окончательно, какой прием устраивать на мое двадцатилетие — традиции предписывали праздновать эту дату с размахом, но в особняке на Сперроу-плейс бал не проведешь, званый ужин в лучшем случае, к тому же хотелось придумать что-то оригинальное…»