«Кто это кричит?! О чем это они? Где эта проклятая собака, она же смотрела на меня из-за того куста, а когда я добежал – исчезла, растворилась в пылающем воздухе. Где же она?»

– Стоять, тебе сказали! Брось нож!

«Она где-то здесь, она не ушла далеко. Я видел ее глаза, она смотрела мне прямо в глаза, в ее глазах сквозило удивление, потом ненависть. О да, ненависть! Море ненависти. Даже два моря – по морю в каждом из глаз. Где она, дайте мне только добежать до нее, дотянуться до нее! Я порву ей глотку, я воткну в нее сталь и заставлю плевать кровью мне на руки, дайте мне только найти ее…»

Сильный удар по руке Глеба выбил нож, второй удар в живот согнул его. Тень от упавшей на затылок дубинки он просто не заметил. Стараясь не испачкаться в крови, патрульные застегнули наручники на запястьях. После чего заволокли обмякшее тело в «уазик» и захлопнули заднюю дверь.

– Не, ты видел? Какой у него нож в руках! И чуть меня не проткнул, я еле успел на прием поймать!

– Пакет тащи! Какой? Да простой тащи! Надо нож уложить, чтобы пальчики не потереть.

– А он как махнет, я думал – все, сейчас хана. И броник даже не спасет.

– Ну и дежурство. Хорошо еще, что застряли тут, пока сигареты брали. А то бы уехали и амба. Вот бы народу и накрошил.

– Не, ну каков, а кровищи-то на нем! Это кого уже успел порезать?

– Поехали, вроде все собрали.

– А я думал…

– Хватит, потом в дежурке расскажешь. Поехали…

Зверь смотрел, как уезжает от него ярко-желтый ящик с захваченной добычей. Неприятно режущий вой и мерцание скрылись за выходом из парка, и идущий по следу медленно потрусил через кусты к ограде. Как стемнеет, можно будет пройти по следу и посмотреть, куда спрячут его добычу. Он подождет. Он дождется. Только бы не пересечься с Охотником, который так необдуманно нацепил на него старый ошейник. И тогда еще неизвестно, чьи зубы сомкнутся на горле обреченного.

– Михайлов Глеб. Садитесь. Вот сюда садитесь. Да, наручники снять. Можете быть свободны.