Сам Натиоле держался особняком. Чужой здесь, без внимания со стороны гостей, без особых обязанностей. Но не совсем без внимания. Нати заметил, что к нему движется дирийка.

— Судя по всему, вам нравится наблюдать, кнаи.

Это обращение удивило его, но он попытался скрыть удивление. Ее влахакский был безупречен, и даже произношение звучало как у местной. Интересный контраст с ее экзотическим видом.

— Вам тоже, если я не ошибаюсь, — мягко ответил он, памятуя об обещании, данном отцу.

На ее лице промелькнула улыбка. Глаза, подведенные черным; пристально смотрели на него, будто он был пойманным зверем, которого вели бродячие артисты, словно он был аттракционом для увеселения.

— На моей родине это является составляющей праздника, смотреть и быть увиденным. Чувствовать самые тонкие настроения гостей, догадываться о малейших их колебаниях. Кто с кем беседует? На какую тему? Как долго?

— Это звучит ужасно скучно, — ответил Натиоле и отпил глоток вина.

Его брат мог попасться на пустые словесные игры дирийки и позволить ослепить себя, но наследник был человеком другого склада.

— Иногда это очень занимательно, но часто глупо, — невозмутимо призналась она. — Особенно если это делают все и каждое действие служит только этой цели. Но это объясняет лишь то, почему я люблю наблюдать. А не то, почему это делаете вы.

Он раздосадованно уставился на нее. Ее улыбка была сладкой как сахар, а голова слегка наклонена. Если бы не ее меткие слова, Натиоле принял бы ее за глупую девчонку, которая решила построить глазки наследному принцу Влахкиса.

— Я не люблю говорить.

— Вы перед этим были очень невежливы по отношению к Корнелю, — констатировала она, вроде как не соглашаясь с его замечанием.

Натиоле презрительно фыркнул.

— Что касается Корнеля, то он привык к подобному обращению. У ордена здесь мало друзей.