Последний из троицы ростом был с толстяка, но поджарым, что твой грейхаунд, с лисьими чертами лица и иссиня-черной, как у апачей, прямой шевелюрой.

Лидер троицы шагал споро, невзирая на увесистый рюкзак за плечами. Толстяк, пыхтя и отдуваясь, окликнул забежавшего вперед приятеля. Его голос напоминал медвежий рык из глубокой берлоги.

— Имейте же совесть, Док! Вы прикончите меня!

— Да, Док, — поддержал третий. — Может, посадите его себе на закорки? Потащите старого олуха Пончо(*) ван Вилара как младенца. Он ведь у нас и впрямь сосунок. Посеял где-то свою пустышку, Пончик? Достать запасную?

(*) Искаж. англ. «paunchy»-«пузан» (здесь и далее-примеч. пер.)

Обернувшись, гориллоподобный толстяк рявкнул:

— Заткнись, Берни Банкс! Только тебя еще мне недоставало! Я бы не спекся так, когда бы не один охламон сзади, постоянно наступающий мне на пятки! К тому же, тебе не приходится тащить такой вес, как у меня, чучело ты огородное!

— Привал, — кратко объявил гигант, присев на край валуна и терпеливо поджидая отставших спутников. Хотя он запросто мог бы ускорить шаг и добраться до вершины вообще без остановок, особого вреда в передышке он не видел. Как не находил его, впрочем, и в вечных перебранках Пончо ван Вилара с Берни Банксом. Это напоминало добрые старые времена, когда их отцы, копиями которых стали теперь сыновья, точно так же вечно пикировались на ходу.

Пока отставшие, привычно обмениваясь очередными любезностями, нагоняли, командир маленького отряда перевел взгляд на пепельно-серебристый склон.