Собственные же чувства Калибан объяснял воспоминаниями о тех славных деньках, когда отцы нынешних его сотоварищей являли собой неиссякаемый источник жизнелюбия и бодрости. Риверс и Симмонс никогда не унывали и сомнений не ведали. Или же умело скрывали свои переживания. Возможно, их железное самообладание как раз и объяснялось тем, что они стыдились проявлять при нем подобные слабости. У сыновей же оказался куда более открытый характер, они меньше стеснялись. К тому же, Калибан и сам, невзирая на всю свою железную логику, испытывал теперь серьезные сомнения в правильности принятого решения-без чего, впрочем, он не мог бы считать себя представителем рода людского.

«Ну, может, и не совсем так, — размышлял Док Калибан. — Просто ребятки еще не знают всех моих возможностей».

Но теперь времени для самокопаний не было. Он сможет заняться психоанализом всерьез, когда вновь окажется в своей цитадели, своем тайном убежище, которое с крайнего севера некогда пришлось перенести на дно глубокого озера. Позже, вернувшись туда, он на время отложит собственные научные изыскания ради обстоятельного знакомства с тайнами восточных философий и техникой медитации.

Калибан тряхнул головой.

— В чем дело, Док? — напрягся Пончо.

Калибан взял товарищей за запястья и отстучал короткое сообщение. Затем произнес вслух, громко:

— Вперед, друзья, и гори оно все синим пламенем!

Все трое решительно двинулись в путь по просторному теперь туннелю-Калибан в центре, Пончо с Берни по бокам.

Но, сделав всего два шага, Калибан вдруг крутанулся волчком, метнулся назад в трубу и нырнул к ближайшей винтовке-распорке. Бросив беглый взгляд через плечо и заметив, что Берни уже близко и вот-вот подоспеет на смену, устремился к следующей. Оба ассистента среагировали вовремя, но куда им тягаться с молниеносным Доком, за которым-то и глазом не всякий поспеет.