Бушующее пламя губило вековые исполины. Гибли сосны, погибал пахучий кедрач. Огонь приближался к заветной Просеке Молодых, грозя баракам, первым строениям и деревянным мостам новой дороги.

Казалось, ничто не остановит жаркого вала и огненная стихия сметет все, что дерзко возвели здесь люди.

Часть поднялась по тревоге. Поднялась в прямом смысле - в воздух! И не тихоходные вертолеты, а быстрые самолеты в хвост друг другу вереницей полетели над тайгой, сберегая минуты, секунды...

В одном из них как на подбор сидели тридцать три богатыря и с ними дядька Черномор, которого звали сержантом Спартаком. Носил он, как и все, тельняшку, форму поверх нее и берет десантника. Азиатский разрез глаз как-то не вязался у него с выпуклыми, четкими чертами лица, доставшимися от отца, когда-то механика полярной станции в тундре, а потом видного инженера. Мать же его из оленеводческого стана пошла вслед за любимым в большие города с многоэтажными чумами.

А рядом со Спартаком сидел его друг Остап, маленький, верткий. Он не дослужился до сержантского звания из-за озорной своей сущности и несметного числа нарядов, выполнявшихся им вне очереди.

- Эх, траншеекопатель зря не взяли! Клёвое бы дело было! - вертелся на идущей вдоль фюзеляжа скамье Остап. - Я бы подсуетился и на парашюте его спустил прямо хоть в очко нужника.

- Твой канавокопатель от слова "копаться" происходит. А нам время дорого, - степенно возразил Спартак.

- Так и я про брызги! Канаву бы пропахать! Или на худой конец - полосу. Испокон веков так делали. А тут без всякой техники летим. Вроде нагишом.

- Хватит тебе в зебры играть.

- А что? Они вроде нас - полосатые! Правда, полосы у них под прутики растущие, а у нас - под морские волны.

- Так то у моряков!

- А у нас вроде от тайги! - и Остап кивнул на иллюминатор. - Мо-оре! Как в песне!

И он запел про крыло самолета и зеленое море тайги.

Ребята подхватили.

А в переднем салоне самолета спор шел на несравненно более высоком уровне.